Ряхпн уже следил из дверей амбара.

— Кто бочонок в воду спровадил? — рявкнул он.

— Сам спровадился, — пробормотал Гришка и, разогнув голенища бахил, вошел в реку. Он легко взял трехпудовый груз и перевалил его через борт в карбас.

— Силу те девать некуда, Гришка! — ворчал хозяин. — А ежели бы рассыпались клепки?

— Клепки бы рассыпались — сало все равно бы не утонуло. Жир тюлений. Первый сорт! — лихо ответил Хват.

— А как я с тебя при расчете вычту за озорство?

— Не за что, Вавила! Вишь, бочка уложена — будто тут и была. Полюбуйся-ко!

Спустя полчаса первый карбас, грузно осевший в воду чуть ли не до верхней доски-обшивины, тронулся на веслах к фарватеру, где стояла шхуна. Там товары поднимали на судно с помощью стрелы с ручной лебедкой, укладывали в трюм, найтовили на палубе. Груз на судне принимал Дорофей с частью команды.

Родька готовился в путь. Сборы невелики: много барахла моряк с собой не берет, а зуек тем более. Мать положила в отцовский старый мешок из нерпичьей шкуры смену белья, две чистые рубахи из пестрядины, пару шерстяных носков белой овечьей шерсти, а из харчей — шанег-сметанников, ржаных сухарей, сахару да соли.

Родька вынул из мешка узелок с сахаром.

— Оставьте себе. Сахару у нас мало. Там мне дадут.

Мать присела на лавку, на глаза навернулись слезы, но она опасалась утирать их, боясь рассердить сына. Сквозь туман на ресницах поглядела на узелок:

— Как же ты там, Родионушко, без сахару-то? Ведь сладкое любишь.

— И Тишка любит. Пусть ему останется.

— Ты уж смотри, сынок, слушайся мужиков-то, не гневи их понапрасну. Старайся, чтобы тобой все были довольны. Сам Вавила, бают, в рейс пойдет…

— Не беспокойся. Не маленький.

— Береги себя. Дай бог удачи да счастья!

— Спасибо, мама.

Родион стал посреди избы, поглядел по сторонам: не забыл ли чего. Вспомнил про отцовский нож. Поднялся на лавку, потянулся к воронцу «Воронец — полка под потолком», нашарил там финку в кожаных ножнах и, почистив клинок золой на шестке и сунув обратно в ножны, спрятал в мешок.